Остались эти приличия с тех непозабытых времен, когда вот так же, под тревожные духовые марши провожали надолго, а то и навсегда, когда не просто поезд отходил от перрона, нет, вместе с ним уплывала прежняя жизнь, уезжали люди, без которых все дальнейшее теряло смысл. С тех времен прошло пятьдесят лет, но что это для обычаев! Годы только освятили их. И бегут женщины, размазывая косметику по щекам, бегут, провожая родных и близких под крымское безжалостное солнце, под пальмы в Гагре, чреватые опасными и непредсказуемыми знакомствами.

— Поехали, — грустно сказал Федор, поскольку и в его душе что-то дрогнуло, защемило. — Поехали. — И он посмотрел на свои старенькие, с исцарапанным стеклом часы. — На три минуты уже опаздываем.

— Нагоним! — бросил Костя. — Подумаешь — три минуты! Делов-то!

— Больно богатые стали, — проворчал Федор. — Три минуты для нас не время, три рубля не деньги, три человека не в счет... Нагоним, наверстаем, перебьемся... Уж сколько веков все наверстываем, а результатов не видать.

Олег Алексеевич изумленно поднял брови и с интересом посмотрел на Федора. Ну-ну, дескать, это забавно, что ты еще скажешь? Но Федор ничего не добавил. Он неотрывно смотрел в окно, смотрел, когда кончился перрон и отшатнулись в прошлое опечаленные толпы провожающих, когда замелькали вросшие в землю избы, серые поля, ободранные и какие-то обесчещенные полустанки.

— Простите, — Валерия Александровна обратилась к Федору с такой вежливостью, что все без труда уловили издевку, — ваша колбаска не испортится в дороге? Жалко будет, столько колбаски...

— Колбаска? — не понял Федор. — Ах, колбаска... — Он был более поощрен вниманием к себе, нежели оскорблен вопросом. — Да ее завтра же всю умолотят подчистую!

— А то я смотрю, у вас прямо оптовые закупки. — Валерия Александровна посмотрела на всех по очереди, как бы приглашая присоединиться к ее улыбке.

— Горючее нужно, — ответил Федор виновато. — А у нас этого добра и к празднику не найдешь.